— Смотрите, затушите огонь! Пора вам уже спать, как порядочным людям.
— А ты разве не порядочный? — возразил Сам.
Рафтен отвернулся, как будто не слышал ни этого замечания, ни попытки Гая рассказать о своем участии в этой охоте.
— Если б не я, м-р Рафтен, то они не взяли бы топора… — начал Гай, но Рафтен уж был далеко.
Мальчики потушили огонь и молча отправились на бивуак. Сам и Ян несли на палке енота и, не дойдя еще до типи, решили, что туша весит, по меньшей мере, восемьдесят фунтов.
Калеб отправился своей дорогой, а они, возвратившись, легли и заснули, как убитые.
XXIII
Вой лешего и ночной посетитель
На следующий день, сдирая шкуру енота, Сам и Ян обсуждали на все лады неприятное происшествие минувшей ночи. Они решили, что не следует упоминать об этом при Калебе, пока он сам не начнет разговора, и сделали должное внушение Гаю.
Утром, обходя по обыкновению грязевые альбомы, Ян нашел тот самый отпечаток копыта, который прежде его так заинтересовал, а пониже след большой птицы, похожий на индюшиный. Он привел Калеба посмотреть на них. Старый охотник сказал, что это, вероятно, след синей цапли. Насчет другого он заметил:
— Я сам хорошенько не знаю. Похоже на то, что это след большого оленя. Однако здесь на болоте оленей нет. Они водятся не ближе, как за десять миль. Разумеется, если попадается только один, то это не след, а случайность.
— Да, но я находил много таких отпечатков, хотя все-таки не столько, чтобы проследить по ним зверя.
В сумерки Ян возвращался на бивуак с добычей от «набега». Вдруг он услышал своеобразный горловой звук, который доносился от запруды, усиливаясь по мере того, как он приближался, и, наконец, превратился в ужасный, отвратительный вой. Тот же самый вой был вызван Гаем в первую ночь, когда он пришел на бивуак и пытался испугать товарищей. Крик раздался над головой, и Ян успел разглядеть очертания большой, медленно летящей птицы.
На следующий день была очередь Яна готовить. С восходом солнца, когда он пошел по воду, то увидел большую синюю цаплю, которая снялась с края запруды и, тяжело взмахивая крыльями, пролетела над верхушками деревьев. Мальчик в восхищении следил за нею. Когда она скрылась из виду, он подошел к тому месту, откуда она взлетела, и увидел ряд крупных следов, совершенно сходных с тем отпечатком, который он срисовал. Без сомнения, это была та же птица, что и накануне, и загадка о волке с большим горлом разрешилась. Это объяснение удовлетворило всех, кроме Гая. Он всегда утверждал, что лес после заката солнца наполняется медведями. Где они находились в другое время — было неизвестно. Впрочем, Гай уверял, что «до сих пор еще» не напал ни на птицу, ни на зверя, которые могли бы его испугать.
Калеб согласился с тем, что пронзительный крик принадлежит синей цапле, но относительно визга и воя на верхушках деревьев он сам ничего не мог сказать.
Слышались еще другие более или менее знакомые ночные голоса. В числе их они узнали певчего воробья.
Дятел был под открытым небом, а другие мальчики — в типи. Он обратил внимание на странный звук, похожий на ряд стонов. Так как конца ему не предвиделось, то Сам позвал товарищей. Они стали все вместе прислушиваться.
— Должно быть, еще одна цапля, — шепнул Ян.
Однако звук нарастал и теперь уж напоминал мяуканье огромной кошки. Время от времени громкое, и протяжное «мяу» прерывалось приятным голоском певчего воробья.
У Маленького Бобра, как молния, сверкнуло воспоминание о том, что он когда-то слышал этот голос в «долине Яна». Вот почему он с уверенностью сказал:
— Мальчики, это — рысь.
На следующий день Калеб подтвердил, что Ян был прав.
Впоследствии они узнали, что в эту ночь из стада Рафтена опять пропал ягненок.
Утром Ян взял барабан, чтоб немного позабавиться музыкой, но нашел, что он дряблый и мягкий.
— Ага! — сказал он. — Будет дождь.
Калеб с улыбкой взглянул на него.
— Ты настоящий индеец. Когда барабан надо подогревать у огня, чтобы он звучал, как следует, то индейцы всегда говорят: «Будет дождь».
Калеб в этот день засиделся поздно. После обеда небо заволоклось тучами, и пошел дождь. Мальчики пригласили Калеба на ужин. Дождь все усиливался. Калеб вышел и вырыл вокруг типи канаву, с отводом для дождевой воды. После ужина все сидели в типи около огня. Ветер переменил направление, и дождь стал заливать в середину. Ян должен был пойти и наставить дымовые клапаны; в это время он опять услышал вой. Он принес с собой охапку хвороста и подбросил в огонь. Ветер налетал порывами, и брезент неприятно хлопал по шестам.
— Где ваша якорная веревка? — спросил Калеб.
Сам показал свободный конец. Другой был привязан к шестам вверху. Этой веревкой они никогда не пользовались, так как все время погода была хорошая.
Калеб вбил крепкую палку и обмотал вокруг нее якорную веревку. Затем они все вышли и в эти поглубже наружные колышки. После этого «индейское племя» уж чувствовало вполне себя защищенным от грозы.
Ничто не тянуло старика в его собственную хижину. Его наследники стали забывать о том, что он нуждается в пище, и те ничтожные припасы, которые они ему присылали, были самого плохого качества. Старик, как всякий другой, любил общество людей. Поэтому нетрудно было убедить его, чтобы он остался переночевать, «если ему не очень противно спать на одной постели с Гаем». Калеб и Турок удобно расположились в типи в то время, как на дворе бушевала гроза.
— Ты б не трогал брезента, Гай, а то сделается течь.
— Течь? Из-за такой малости? Вот еще!
Гай вызывающе продолжал хлопать по брезенту.
— Как знаешь. Это на твоей стороне.
Не прошло и двух минут, как в том месте, где он хлопал, стала просачиваться тоненькая струйка воды, тогда как брезент нигде не пропускал ни единой капли.
Дым клубился наверху типи, постепенно спускаясь вниз. Наконец, это сделалось неприятным.
— Ян, приподними немного покрышку с подветренной стороны. Вот так, больше не надо, — сказал Калеб, когда сильный порыв ветра подхватил золу. — Вам нужно было бы иметь ширму. Дайте мне тот маленький брезент. Он как раз пригодится.
Стараясь не задеть покрышку типи, Калеб укрепил брезент между тремя кольями так, чтобы щель приходилась позади. Тогда ветер, вместо того, чтобы дуть им в стену, стал дуть над головами, моментально очистив типи от дыма и не допуская тех капель дождя, которые прежде попадали в нее через дымовое отверстие.
— На таких ширмах индейцы, большею частью, изображают свои приключения. Снаружи они, обыкновенно, рисуют тотем, т.-е. девиз, а на ширме — историю своих похождений.
— Вот тебе занятие. Маленький Бобер! — воскликнул Сам. — Когда ты нарисуешь наши приключения внутри и наши тотемы снаружи, — мы заживем великолепно.
— Я думаю, — уклончиво ответил Ян, — что мы должны принять м-ра Кларка в наше племя. Хотите быть нашим чародеем, м-р Кларк?
Калеб усмехнулся, видимо, соглашаясь.
— Теперь мне нужно нарисовать четыре девиза, — сказал Ян.
Для этого рисунка он взял желтой глины, голубоватой глины, которая, высыхая, делалась белой, пережженной докрасна глины и угля, растирая их с енотовым жиром и сосновой смолой. Он старался этими приемами приравняться к индейцам. Конечно, он мог бы раздобыть себе яркие масляные краски, но ему не хотелось делать позаимствований у белых. Общее впечатление от этого, несомненно, только выигрывало.
— Послушайте, Калеб, расскажите нам что-нибудь об индейцах, — об их храбрости, — пискливым голоском просил Гай. — Я люблю храбрость, — восторженно добавил он, попав на своего конька. — Я помню, как сурок с ревом подходил ко мне. Другие на моем месте так бы испугались…
— Цыц! — крикнул Сам.
Калеб молча курил. Дождь снаружи хлестал по типи, ветер колыхал покрышку. Они молча ужинали. Вдруг громко и ясно прозвучало «скррр! брррр!». Мальчики вздрогнули. Если б они были одни и не в типи, то, наверное, струсили бы.
— Это… Это леший! — шепнул Сам.
Калеб поднял испытующий взгляд.
— Что это за, крик? — спросит Ян. — Мы его слышали уж много раз.
Калеб покачал головой, но не ответил и повернулся к своей собаке. Турок лежал у огня и, услышав этот пронзительный вой, только поднял голову, посмотрел своими большими, грустными глазами на хозяина и опять улегся поудобнее.
— Турок и ухом не ведет.
— Собаки не слышат лешего, — возразил Сам, — так же, как не видят привидений. Это всегда говорит бабушка Невиль.
Таким образом, равнодушие собаки представляло мало утешительного.
